Закрыть ... [X]

Владимир Дудинцев. Белые одежды

Сии, облеченные в белые одежды,-- Кто они и откуда пришли? Откровение Иоанна Богослова, 7, 13. Н. Л. и А. А. Лебедевым.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

I

Стоял тихий сентябрь. Воскресное утро, может быть, последнее ласковое утро уходящего лета, тихо, как младенец, играло солнечными пятнами и тенями. Громадный институтский парк дремал, раскинувшись на двух холмах, которые здесь назывались Малой Швейцарией. Он был весь разбит поперечными и продольными аллеями на правильные прямоугольные клетки. С одной стороны в конце каждой поперечной аллеи светилась пустота, там угадывался провал, и оттуда, из легкой дымки, иногда доносился низкий рев парохода. Там была река. С противоположной стороны вдалеке среди зелени мелькали розовые стены корпусов Сельскохозяйственного института. Вдоль главной -- Продольной -- аллеи, которая шла почти по краю провала, сидели на решетчатых скамьях студенты с книгами. Уже начался учебный год. Далеко внизу между деревьями прыгал волейбольный мяч, время от времени аллею пересекал бегун в синем обтягивающем трико или в трусах -- студент или жилистый профессор. По этой чисто подметенной аллее между двумя рядами старых лип брел в это утро и поглядывал по сторонам человек в клетчатой, ржавого цвета ковбойке с подвернутыми рукавами и в светло-серых тонких брюках. Был он лет тридцати, невысокий, узкий в поясе, шел, сложив руки за спиной. Широкое, но худощавое лицо его с довольно заметным внимательным носом было подвижно, русая бровь иногда поднималась с изгибом -- и это говорило о привычке постоянно размышлять, свойственной некоторым ученым. Была в его лице особенность: резко выделенный желобок на верхней губе переходил и на нижнюю и заканчивался глубокой кривой ямкой на подбородке -- получалось, что нижняя часть лица как бы перечеркнута этой отчетливой вертикалью. Шаги этого задумчивого человека были неторопливы, и тем не менее он догнал и оставил за собой двух странных пожилых бегунов -- мужчину и женщину, обтянутых синими шерстяными трико, и в белых кедах. Пара эта бежала трусцой, то есть топталась почти на месте, У мужчины розовый пробор проходил сразу же над ухом, жидкие желтовато-седые волосы прикрывали плешь. Старость цепко держала его в когтях. У женщины спортивный костюм снежный шар своими руками с ведущей выдавал непропорционально распределенную полноту: все ушло в верхнюю часть широкого, без перехвата, корпуса, в широкие плечи. От нее веяло волей и слегка глупостью. Они вели беседу. Когда человек в ковбойке, узнав мужчину и поджав локоть, с почтительным поклоном огибал их, бегун посмотрел на него, полуочнувшись, и продолжал свою речь: -- Он фиксирует по Навашину. Двенадцати часов достаточно... Ему нужно быстро -- тысячи гибридов, и все проверь... Женщина сказала: -- На его микротоме можно получить срез на толщину клетки. Хорошо хромосомы считать. На помойке подобрал нами же списанные части, отремонтировал сам -- и пожалуйста... Мог и ты ведь... -- Не так просто. Все в микрометрическом винте. Он заказывал винт в Москве у какого-то мастера... И человек в ковбойке сразу понял, о чем они говорили. Это были цитологи -- специалисты по исследованию растительных клеток. От их разговора чуть-чуть потянуло и вейсманизмом-морганизмом, который месяц назад был торжественно осужден на августовской сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук. Шевельнув бровью, человек в ковбойке быстро оглянулся на бегунов, легко поклонился мужчине и опять не был замечен. Потом он долго шел по аллее, размышляя о своих делах, которых было много. Аллея вывела его на лысый бугор, к его вершине, где была вкопана в землю простая лавка, и человек сел на нее -- лицом к горящему внизу под солнцем разливу реки, к синим бугристым далям за рекой: там синела Большая Швейцария. Этот человек имел отношение к науке о растениях и знал много разных вещей. Знал, например, что есть такое понятие: спящая почка. У яблони ее не видно, но садовник умелой обрезкой дерева может заставить ее пробудиться, и тогда на гладком месте вдруг выстреливает новый побег. Старый знакомый человека в ковбойке селекционер-садовод Василий Степанович Цвях, любитель затейливо мыслить, однажды сказал ему, что и у человека бывает что-то похожее на это явление. Ты можешь прожить долгую жизнь и даже отойти в лучшие миры, так и не узнав, кто ты -- подлец или герой. А все потому, что твоя жизнь так складывается -- не посылает она испытаний, которые загнали бы тебя в железную трубу, где есть только два выходи -- вперед или назад. Но может и послать. Человек в ковбойке никогда не пробовал примерить эту мысль к себе, но поговорить с хорошим собеседником на тему о спящих в нас загадках был готов всегда. А между тем, ему предстояло увериться, что именно в эти дни он делал свой первый шаг в ту среду, которую имел в виду садовод, -- в условия, благоприятные для пробуждения какого-то спящего качества. Может быть, он даже чувствовал тугое увеличение проснувшегося ростка, но не отдавал себе в том отчета -- еще не осмыслил явления -- оно бежало впереди осваивающей мысли. В те самые минуты, когда человек, сидящий на лавке, обдумывал свои дела, спящая почка уже тронулась в рост, и он уже двигался к своей железной трубе, которая в этом городе ждала его, чтобы определить, кто он -- ищущий истину отчаянный смельчак или трус, прячущий под себя свои жалкие пожитки. Удивительно, что это была настоящая огромная железная труба и ей, кроме прямого дела по ее специальности, была уготована другая -- историческая служба. Шаги и голоса в аллее заставили человека в ковбойке обернуться. Это была все та же пара синих бегунов -- они уже не трусили рысцой, а шли, и это получалось у них значительно быстрее. Поднявшись на бугор, они сели на ту же лавку. -- Вот так, -- сказал мужчина, вытирая платком лоб и шею. -- Так что ты все увидишь сама. И притом в недалеком и хорошо обозримом будущем. -- Боишься? -- вполголоса спросила женщина. -- Трясусь, как балалайка. -- Тебе-то ничего не будет... -- Я полагаю, что твоя эйфория безосновательна, -- пригвоздил он ее с неповторимым кряхтеньем, тоном сноба. -- Последнее слово не за тобой, а за их преосвященством. А их преосвященство не любят еретиков, -- тут бегун очень весело посмотрел на незнакомца в ковбойке. Тот, дружелюбно улыбнувшись, в третий раз чуть заметно поклонился, и с этого момента бегун стал говорить только для него. -- Ты помнишь, каков был Торквемада? -- сказал он женщине, глядя на ее молодого соседа. -- Ну, Торквемада, великий испанский инквизитор. А помнишь, чем он отличался? Религиозным энтузиазмом, богословской начитанностью... -- Ну, ты тут на своем коне. Кроме тебя, конечно, никто этого не знает, и никто не читал энциклопедию, -- сказала женщина, взглянув на незнакомого соседа. -- Напрасно персифлируешь. Великая мастерица персифляции, -- сказал бегун уже прямо мужчине в ковбойке. Тот улыбнулся и развел руками: -- Я не знаю этого слова. -- Лесть, искусно маскирующая насмешку. Насмешку я не замечаю, а лесть принимаю. Торквемаду я упомянул здесь не напрасно. Я имею в виду не того Торквемаду, который устраивал в Испании знаменитые костры инквизиции, а другого -- того, которого я здесь учил до войны цитологии, у которого принимал зачет, и который стал'теперь первосвященником и приедет, видимо, завтра, в заведение, где я работаю. И будет учинять в нем великий трус. Этот Торквемада, хоть и новичок в своем деле, но, по отзывам знающих людей, стоит того, испанского. Он тоже фанатик и начитан, великий богослов в своем деле, и под его влиянием находятся кардиналы... -- Видите ли, для справедливости сравнения надо сказать, что Торквемада испанский ничего себе не брал, в отличие от других инквизиторов, и был суровейший аскет, -- заметил человек в ковбойке. -- Постился он по-настоящему... -- Бедным еретикам от этого не было легче, -- сказала женщина. -- Никак не легче, -- согласился синий бегун. -- У Дарвина есть такое соображение: в Испании несколько столетий каждый человек, способный мыслить, попадал на костер. Отсюда пошел упадок мысли в стране. Я думаю, что и диктатура Франко появилась не без причинной связи с историческими обстоятельствами. Так что никакой детумесценции нам ждать не приходится. -- Простите... -- Я хочу сказать, страсти будут не затухать, а разгораться. Лев и кроткая лань, которые до этого кое-как терпели друг друга... -- Надеюсь, я беседую со львом? -- уважительным тоном спросил незнакомец в ковбойке. -- Вот видите, и вам не чужда персифляция! Нет, нет! Какой же я лев... Вообще, львов я давно не видел... Словом, приготовимся к допросам и пыткам. -- Даже к пыткам?.. -- Ну, разумеется, Железной девы там не будет. Но, знаете, мы живем сегодня, по крайней мере, мы, биологи, как собачки у Павлова. Правда, в нашем эксперименте установка несколько отличается. От каждого ученого отходит резиновая трубка, по которой притекают соки, питание. Все трубки сходятся в определенном центре. Некий академик может нажать, скажем, мою трубку, и готово -- я захирел и бряк кверху лапками. Конечно, сразу не нажмет. Но уменьшит сечение, это бывает. А еще чаще -- ласково к ней прикоснется, нажмет слегка и отпустит. Я тут же закричу: не буду! Каюсь! Женщина уже дергала бегуна за рукав, уже оба поднялись, чтобы идти, а тот все не мог остановиться: -- Наш Торквемада будет перебирать эти трубки, ласково их касаться, а люди будут трепетать. Чем это не Железная дева? Тут они раскланялись, пара отошла на несколько шагов, синий бегун еще раз поклонился, и они затрусили по аллее. Человек в ковбойке некоторое время с растерянной улыбкой смотрел им вслед и даже повторил вполголоса: -- Торквемада... Потом он взглянул па часы -- было чуть больше десяти -- и поднялся. Куда пойти? Впереди был целый день. Он медленно побрел по аллее -- так, чтобы не догнать синих бегунов, которые трусили вдали. "Железная дева", -- подумал он, покачав головой, и представил себе это средневековое орудие пытки, нечто вроде железного -- в человеческий рост -- футляра для скрипки, усаженного внутри гвоздями. Тут повеяло ветерком и, обогнав его, пронесся длинными скачками еще один бегун -- худенький, невысокий, с прижатыми локтями. Он был в нитяном тренировочном костюме, тоже синем, но поблекшем от стирок. На спине темнело пятно пота. Его фигура быстро уменьшалась, и по этому можно было судить о скорости. Слегка сбочив на одну сторону -- бывает такая кавалерийская посадка -- бегун пересек аллею и рухнул в провал, сбежал по страшной крутизне на самое дно, где взлетал волейбольный мяч, и его фигура замелькала среди сосен, поднимаясь на другой склон, запрыгала ритмично, словно ее дергали на нитке. Человек в ковбойке долго смотрел ему вслед. Он узнал бегуна -- когда-то слушал его лекции по генетике в этом самом институте. Это был академик Посошков. Семь лет назад -- в первый год войны -- он женился на своей молоденькой аспирантке. Ему тогда было шестьдесят лет. В институте ходила легенда: будто в загсе, куда он, принарядившись, привел невесту, регистраторша, подняв на них глаза, прыснула, не удержав смеха. "Разница большая?" -- спросил он. "Ага", -- ответила та, краснея. "Ну так смотрите", -- сказал академик. Он коротко взмахнул руками и прыгнул на ее стол -- утвердил свои лакированные туфли точно по обе стороны чернильницы. Выждав паузу, он опять взмахнул руками и, не оборачиваясь, изящно спрыгнул со стола назад, попал точно на то место, где стоял раньше. "Я бы хотел, дорогая, чтобы еще кто-нибудь из приходящих сюда женихов смог проделать эту штуку". Глядя на ритмично прыгающее среди далеких сосен голубое пятнышко, бывший ученик академика чувствовал, что начинает верить в эту легенду. "Сложный человек Светозар Алексеевич", -- подумал он, вздыхая и хмурясь. Академик Посошков когда-то в тридцатых годах был одним из известных менделистов, сторонником того учения в биологии, на котором и гитлеровский режим ухитрился построить свои расистские бредни. Конечно, никто не считал академика расистом. Если было бы иначе, ему бы несдобровать. Но все же о нем поговаривали с угрозой те, кто любит нажимать на педали и готов пустить в ход словечко "враг". А куда денешься? Этот менделизм-морганизм (иные добавляли еще к этим словам и "вейсманизм") содержит ведь тезисы, которые можно использовать. И использовали! Кто же может в двадцатом веке толковать о каком-то наследственном веществе! Чушь какая-то! Все же академик вовремя отрекся от заблуждений и читал студентам свой пересмотренный курс, убедительно ругая монаха Менделя, правда, немного громогласно. Академик Лысенко -- вождь мичуринской науки -- никак не мог простить ему старые грехи -- видно, за то, что Посошков был уж очень матерый менделист. И еще потому, что после своей перестройки и отречений он как-то быстро угас, отошел от боевой науки. Но каяться не забывал. В последний раз на августовской сессии прямо-таки кричал с трибуны. Обещал поддерживать авторитет академика Лысенко, президента агробиологов. Извинился и перед другим корифеем -- академиком Рядно. Преподавал он новую -- мичуринскую -- биологию толково, и из его слушателей вышло много хороших ребят, убежденных противников всякой схоластики. Видимо, отрекся по-настоящему. Но отрекся ли в самой глубине души? Хотелось бы верить ему. Впрочем, сообщали, что вслед за отречением он разогнал половину обеих кафедр генетики, почти всю проблемную лабораторию. Вот и посмотрим, дорогой Учитель, как ты их разогнал... Так думал, глядя вслед неутомимому старику, человек в ковбойке. А далекое голубое пятнышко все прыгало между соснами, поднимаясь выше и выше. Бывший ученик академика не знал еще, сколько драм и живых страстей бегут на этих тонких ногах... "Небось, и он считает, что я Торквемада, -- не очень весело подумал человек в ковбойке. -- А может быть, он как раз и родил это хорошенькое сравнение. Тем более надо к нему зайти, проведать учителя. Да кроме того, он еще и проректор. Через час он наверняка будет уже дома". Он не спеша зашагал по аллее, свернул к розовевшему вдали институтскому корпусу. "По отзывам знающих людей, -- вдруг вспомнил он слова синего бегуна, беседовавшего с ним, -- нажмет и отпустит! -- вспомнил и тряхнул головой в сторону и вниз, и даже оскалился от стыда. -- Значит, заметили во мне эту ласковость инквизитора! В чем же она выражается? Откуда взялась?" Он шел и не замечал никого -- ни тех, кого обгонял, ни тех, кто настигал его, несясь спортивной рысью. Он уже шагал по асфальту, в полосе усиленного движения. Мимо него пролетали на невиданных самодельных роликах лыжники с палками, тренирующиеся и летом, катились навстречу коляски с младенцами. Два человека узнали его и поклонились, но он не заметил их. -- Федор Иванович! Федя Дежкин! -- позвал кто-то над самым его ухом, и он очнулся. Мягкий лысоватый блондин из рыжих -- бывают т
Источник: http://lib.ru/PROZA/DUDINCEW/odezhdy.txt


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



К чему снится Снег во сне по 90 сонникам! Если видишь во сне Снег что


Снежный шар своими руками с ведущей Снежный шар своими руками с ведущей Снежный шар своими руками с ведущей Снежный шар своими руками с ведущей Снежный шар своими руками с ведущей Снежный шар своими руками с ведущей Снежный шар своими руками с ведущей

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ